Шум за окном, шум, который должен бы успокоить меня, должен быть чистым, но нет, шум раздается в голове напалмом, и думает, думает, отдаляется от меня, становится sui generis, дифференцируется. И кто мы, стоящие на исповеди перед чашей  — мытари или разбойники? И кем нам остается быть, кроме как мытарями, потому что разбойник должен иметь дерзость убивать, у нас же такой дерзости не осталось: ищем, да не находим. И кого примут за Вратами: мытарей или разбойников? Кому страх, кому смерть?

И если бы ворота могли открыться, если самое далекое из морей, лишь прикоснись я к нему пальцами, к ледяной глади, понесло бы меня по константе, а все путешествие заняло бы немалый срок в 0,15 секунды (ноль целых пятнадцать сотых секунды) до Гваделупы, то вопросы, по крайней мере, географического свойства были бы предрешены, но нет, Врата закрыты, a xaoc растекается по дорожкам, по сельским тропкам посреди Города-на-Углу, и мир предлагает делить себя на белое и зеленое, на тень и цвет. И в этой предрешенности детерминированного хаоса я надеваю куртку «Аляска» (ноль целых три десятых секунды) и иду к морю.