В вязком кресле
Автобуса,
Собравшись мыслями с сердцем и мозгами,
Устроив эдакий выездной консилиум,
Приходим к выводам:
Мне не нужны костыли да стяжки
Больше,
Удерживать разваливающийся корпус
Психики,
Я теперь дерево,
Которому по Столыпину
Дайте три месяца
И не узнаете меня
(С датировкой пожалуй переборщил,
Слишком громкие обещания)

Что же касается тебя,
Моя ноябрьская,
С глазами косули
Испуганной от стрельбы,
С волосами душистыми
С кожей бархатной и тугой,
Будто вырезанная из перламутра,
По которой с ума бы сходил всякий,
И старый, и молодой

Красивая до дуроты,
Желанная до безумия
Девушка мечты моей глупой
И совершенно не дерзкой —
Тут дело такое.

Ты же сама понимаешь,
Что дело не в письмах подложных,
Не в слежке,
Не во взаимных ожидания х
И расчетах,
и ответственности
Обоюдно-тупой.

Просто мне не нравилось
Дышать тобой,
Несмотря на прекрасный выбор твоих духов.

Мне всегда хватало красивых слов,
Делать красивую ложь,
Чтобы была, как это там говорят,
«Чувственная роскошь»?

С тобой легко и просто,
Тепло и нежно,
Да все же — снежно,
Все же чувствовал,
Что не выйдет ничего
Даже когда ещё кружились
По вагонам европейских.
Будто боялась
Лишнего мне отдать чего-то.

А я оставался,
Искал в себе это «что-то»,
Чтобы хоть перегрузкой
Цветом акации
Августовским
Тебя расплавить
И растопить.

Да только когда сам на стяжках
Да костылях,
(Пророк из реанимации)
Трудно даже себя любить,
А уж тебя я точно не мог.